Интервью с научным сотрудником Лаборатории международного правосудия Фокиным Евгением Анатольевичем

Lab Project in Moscow — это серия интервью с сотрудниками 10-ти лабораторий и исследовательских центров московской Вышки. 

Вооружившись Зумом студенты всех четырех кампусов брали интервью у экономистов, юристов, социологов, философов, лингвистов и аналитиков больших данных. Из цикла интервью ты узнаешь, как выглядят научные лаборатории изнутри, над какими проектами работают стажёры и сотрудники, а также как можно начать работать в лаборатории уже сегодня!

Из интервью с Фокиным Е.А. вы узнаете:

🔹 Про уход из судебной системы в науку — не очевидные отличия двух сфер;

🔹 Как работает система Европейского суда по правам человека;

🔹 Почему важнее наличие диалога и сотрудничества между международным правом и российским, чем главенства одного права над другим;

🔹 О возможностях работы в лаборатории для (не)юристов. 


N.B.: Когда вы определились, что хотите стать юристом? Осознание этого заняло много времени? 

Вопрос одновременно и простой, и сложный. Простой – потому что я всегда знал, что буду юристом, а сложный – потому что не понимаю, откуда это пришло, ведь в моей семье нет юристов. Так или иначе мне всегда была интересна юриспруденция. При этом я знал, что хочу быть не только юристом, но ещё и работать с судами и правосудием. Всё это я понял ещё в старшей школе. 

После школы я поступил в Государственный университет управления на юридическую специальность и проучился там 5 лет, получил диплом. Это не самый  авторитетный ВУЗ, но именно это и предопределило моё поступление в магистратуру «Высшей школы экономики». Я подал документы на программу «Юрист в правосудии и правоохранительной деятельности», правда, в первую очередь мне было интересно только то, как мои знания оценят со стороны. А планов учиться в ВШЭ у меня особо и не было. Но получилось так, что мои ответы на экзамене чем-то понравились комиссии и я поступил.

N.B.: Насколько я поняла по Вашему резюме, вы в основном работали в судебной системе. В чем именно заключалась ваша работа?

Я начал работать очень рано, и, кстати, 2021 год стал для меня юбилейным: исполнилось ровно 10 лет как я работаю в сфере арбитражного процесса и в целом правосудия. На 2-3 курсе я работал помощником юриста, ходил в суды по несложным делам. Потом я устроился работать в судебную систему, и я очень быстро почувствовал, что это моё. 

Я работал в аналитических подразделениях арбитражных судов. Когда в суде работают 70 судей, то важно, чтобы закон применялся единообразно: нужны единые позиции, чтобы исход дела не зависел от того, к какому судье оно попадёт. Поэтому мы готовили аналитические документы, искали проблемы и те вопросы, по которым законы не применяются единообразно. Кроме того, в законы часто вносят поправки, и важно было сделать так, чтобы последующее применение судьями было одинаковым. 

Помимо этого, была и работа с вышестоящими судами, которые могли отменить наше решение; мы анализировали, почему они так сделали. Главным продуктом этой деятельности также становились различные аналитические документы. Кроме того, нас активно привлекали к работе над проектами Постановлений Пленума Верховного Суда. Считаю, что для меня это очень интересный и полезный опыт. 

N.B.: Вы хотели бы продолжать работать в судах или в дальнейшем занять должность судьи? 

В целом, для себя я ответил на этот вопрос. Из судебной системы я ушел 4 года назад и для этого был целый ряд причин: от идеологических до финансовых. 

Но после ухода из суда началась моя академическая карьера. Мне повезло быть знакомым с Анатолием Ивановичем Ковлером, известным юристом, который работал с 1999 по 2012 года  судьей в Европейском суде по правам человека. Он известнейший специалист в области международного права и международного правосудия и признанный во всём мире ученый. После завершения работы в ЕСПЧ он вернулся к активной научной работе. 

В 2017 году он предложил мне вместе с ним работать в Институте законодательства и сравнительного правоведения при правительстве Российской Федерации. Я согласился из-за ряда факторов. Во-первых, этот Институт – передовой в юриспруденции,  через него проходят все тексты законопроектов и в нём осуществляется детальная, профессиональная экспертиза. Во-вторых, сам факт того, что Анатолий Иванович, признанный авторитет в области международного правосудия, предложил вместе с ним заниматься проблемами международного правосудия  в заведении такого масштаба, обусловил невозможность отказа. Поэтому здесь началась моя научная карьера, к которой я долго привыкал. В судебной системе были чёткие сроки и задачи,  конкретные исполнители, с которыми ты работаешь. Когда работаешь в сфере правосудия, то всегда видно вполне конкретный результат того, что у тебя получилось или, может, не получилось. В науке же всего этого нет и, наверное, к тому, что я теперь учёный, я привыкаю до сих пор. 

N.B.: Ваше решение уйти из судебной системы — это личный выбор или невозможность в ней больше работать? Я подразумеваю наличие моральных несостыковок или необходимость идти на компромисс, который недоступен. 

Разумеется, в судебной системе есть проблемы, и я думаю, их видят даже не юристы. Но я осознал, что лично я дальше не могу развиваться: своего потолка я там достиг. В последние месяцы мне нередко предлагают работу в сфере судебного представительства, но мне это малоинтересно, я в судебной системе уже всё видел и не горю желанием к ней возвращаться. Ну или это должен быть какой-то максимально глобальный профессиональный вызов.  

N.B.: Выходит, единственный выбор для человека, который хочет стать юристом и при этом не желает оставаться в суде, – это уйти в науку? Оставаться честным человеком при том, что сейчас можно наблюдать в судебной системе в России, не получается?

Нет, сейчас есть достойные люди в суде, придерживающиеся морали, в их качествах я не сомневаюсь. Но всегда есть вопрос некоторого везения. Ты можешь стать судьёй и всю жизнь рассматривать несложные дела о неоплате аренды, поставки, энергоснабжения.  Но могут встретиться дела о корпоративных конфликтах крупных игроков российского рынка, например, «ЛУКОЙЛ» или «Роснефть». Тогда ты станешь объектом  пристального внимания как своих коллег, так и юридического сообщества в целом, а может даже всего общества. И тогда для твоей карьеры наступят серьезные испытания на прочность. Я лично решил, что не буду себя испытывать.

N.B.: В процессе введения поправок в Конституцию в прошлом году была введена поправка о приоритете Конституции над решениями международных организаций и судов. Как Вы считаете, не перечеркивает ли это взаимодействие с Европейским судом по правам человека, и как теперь работать?

Этот вопрос есть в списке самых часто задаваемых вопросов, которые я встречал в моём Instagram-блоге @fokin.phd. Этот блог создан специально для того, чтобы отвечать на подобного рода вопросы. 

У нас в конституции есть первые две главы, в которые нельзя внести поправки. Помимо этого, существует и 15 статья Конституции, которую также нельзя менять. Она говорит о том, что есть общепризнанное международное право, которое является частью правовой системы Российской Федерации. Если международным договором России установлены иные правила, нежели предусмотренные законом, то применяются правила международного договора. 

Я не хочу закрепить приоритет международного права над российским, но оно имеет определяющее значение для развития правовой системы России в целом. Поправка о приоритете Конституции тоже не нова: законы, позволяющие Министерству юстиции обращаться в Конституционный суд о невозможности выполнения решений международных судов, были внесены ещё в 2015 году. По сути, эти же законы теперь закреплены в Конституции. Однако Министерство юстиции обращалось в Конституционный суд только 2-3 раза. 

Я не могу сказать, что это огромная проблема, потому что международное право входит в нашу правовую систему наравне с российскими законами. Меня больше волнует вопрос взаимодействия международного и российского права. Невозможно сказать, какое право важнее, здесь скорее вопрос, как они сотрудничают, есть ли между ними диалог и формы взаимного влияния. У нас такие формы взаимодействия ведутся, но только в теории. 

N.B.: Давайте поговорим про лабораторию международного правосудия. Как вы туда попали? 

Когда учёба в магистратуре «Высшей школе экономики» подходила к концу, у нас в расписании появился предмет «История, теория и методология судебного права». Я тогда работал в судебной системе. При словах «история» и «методология» я, мягко говоря, не обрадовался потому что я хотел больше практики: сегодня – лекция, а завтра я уже применяю знания в суде. 

Тот курс вела Мария Анатольевна Филатова, и ей удалось удержать баланс теории и практики. Но сама Мария Анатольевна в НИУ ВШЭ работала первый год, да и курс шел 2 месяца, поэтому, когда он закончился, я почувствовал, что хочу продолжения. Появилась возможность поступить в аспирантуру и, хотя я по-прежнему не считал себя ученым и не планировал задерживаться в ВШЭ, я этой возможностью воспользовался. А дальше всё складывалось так: куда она, туда и я. Я не могу сказать, что я пришёл в лабораторию – скорее лаборатория пришла ко мне. Так что баланс теории и практики в последнее время ищем вместе. 

Ну а в судебное право как научную концепцию я так и не поверил. Если футбол переименовать в «ногомяч», то нового вида спорта от этого не появится. Так и судебное право мне больше кажется лукавством и игрой в слова. 

N.B.: Как бы вы описали то, чем занимается лаборатория, людям, далёким от юриспруденции? 

Это вопрос, который я сам себе задавал, когда понимал, что буду работать в лаборатории. Наша основная задача – научить студента заниматься наукой и анализировать информацию. 

Мой вклад обусловлен двумя факторами. Во-первых, я пришёл в лабораторию, уже имея опыт научной работы и анализа информации. Во-вторых, законы меняются часто, практика – ещё чаще, но когда  Профессиональный юрист должен уметь анализировать информацию. Аналитические навыки это то, что формируется в студенческие годы и остается с юристом на всю жизнь. В отличие от каких-то отдельных редакций законов, мнений ученых и подходов судебной практики. Поэтому мне хотелось, чтобы лаборатория стала площадкой, где студенты получат навыки, которые – неважно, будут они заниматься международным правом потом или не будут – помогут видеть юриспруденцию системно и аналитически. 

Помимо этого, есть множество стереотипов о международном праве – как у студентов, так и у, казалось бы, профессиональных юристов. Мне бы хотелось, чтобы лаборатория стала местом избавления от этих стереотипов. 

N.B.: Есть ли возможность у студентов не юридических специальностей посещать лабораторию или работать в ней? 

Насколько я знаю, выбирать сотрудников лаборатории мы можем только из юристов, которые учатся на факультете права ВШЭ. Но мы активно развиваем междисциплинарное взаимодействие и, в частности (я могу ошибиться с названием факультетов), приглашаем специалистов по компьютерной и информационной видам безопасности. Вопросы информационной безопасности также находятся на повестке Европейского суда по правам человека: не далее как в декабре сайт ЕСПЧ взломали турецкие хакеры. 

Формально включить кого-то в штат может быть затруднительно, но по факту мы открыты. С пандемией коронавируса стало ещё больше возможностей для сотрудничества, потому что мы все сидим в Зуме и присоединиться к трансляции можно откуда угодно. 

N.B.: То есть студенты других направлений могут присутствовать на ваших семинарах, круглых столах в качестве вольнослушателей?

Да, конечно. Мы ведём страницу в социальных сетях (ВКонтакте, Facebook), выкладываем видеозаписи наших мероприятий, и каждый раз, когда что-то проводим, заблаговременно публикуем ссылку в общем доступе.

N.B.: Как попасть в лабораторию студенту-юристу, который хочет работать именно как стажёр-исследователь? 

На Первом канале есть программа «Голос», где сидят четыре наставника, слушают конкурсанта, а затем решают, брать его на дальнейшие этапы конкурса или нет. У нас как-то также. В лаборатории мы, проводя отбор, больше полагаемся на интуицию, потому что предмета «Международное правосудие» в бакалавриате нет. Есть предмет «Международное право», но сама тема международного правосудия представляет собой буквально 2-3 темы в рамках этого предмета. Поэтому на этапе отбора стараемся выявить потенциал, а не оценивать знания в области международного правосудия.

По каждому студенту решение принимается индивидуально: мы смотрим, как в целом, грубо говоря, «работают мозги», насколько человек готов к анализу, в какой мере он готов тратить своё время, потому что работа в лаборатории – это все-таки большая нагрузка. 

N.B.: А как бы вы описали атмосферу в лаборатории?

Семейная. Я бы так сказал. Мы проводили встречи лаборатории в итальянских кафе и кофейнях, ну и в НИУ ВШЭ, конечно, тоже. Хотя там у нас нет даже помещения.  В последнее время большая часть встреч, конечно, в онлайн-формате. 

N.B.: Можете рассказать какие-нибудь интересные, смешные или провальные истории из Вашего большого профессионального опыта?

Когда работал секретарем в суде (мне было чуть больше двадцати), я спрашивал у своей судьи: «А какими конкретно делами вы занимаетесь; какая ваша специализация?». Она мне сказала: «Сегодня банковским правом  приходится заниматься, завтра я специалист по налоговому праву, послезавтра по таможенному. Но психологом и психиатром здесь приходится быть каждый день». Сколько работаю, столько и помню её слова, потому что юристу действительно приходится быть психологом, а если работает со студентами НИУ ВШЭ – тем более.

N.B.: Если возвращаться к Вашему опыту работы со студентами, какие качества Вы считаете важными? Имеют ли значение soft-skills, про которые сейчас все рассказывают, чтобы стать успешным в юридической науке и правовой практике?

В карьерном плане нужны в первую очередь ответственность, работа на результат и умение оценивать собственные силы. Я часто вижу, что когда человек только начинает работать, у него огромное количество сил и энтузиазма, ему всё интересно, всё нравится, Это как в спорте: когда начинаешь плыть какую-то дистанцию, сначала дыхания хватает и кажется, что 2 километра сейчас одним махом проплывёшь.

Но когда ускоряешься сразу, то понимаешь, что на всю дистанцию сил не хватит. Поэтому наиболее важным я считаю умение распределить свои силы, делить время труда и отдыха, устраивать «кофе-брейки», в конце концов.

Это непопулярное мнение, но я считаю, что юрист – это не врач из реанимации, не бывает таких вопросов, из-за которых можно звонить ночью и работать до утра. Сейчас моя коллега курирует дочерние организации большой корпорации. Я на это смотрю, и у меня впечатление, что она просто перекладывает деньги из правого кармана в левый. Поэтому, когда она говорит: «Я сегодня до 11 вечера работала», я думаю: «Ну и зачем это нужно?»

N.B.: Можете ли вы дать совет студентам-юристам, которые находятся в начале своего пути, или даже старшеклассникам, раздумывающим о профессии юриста?

У меня есть брат на 10 лет меня младше, и для меня всегда стоял вопрос, что сказать младшему поколению. 

Нужно выработать свою систему принципов, решить, что вы хотите от жизни. Страна меняется, законы тоже, но принципы остаются, и нужно в первую очередь быть верным себе. Так что нужно жить по принципам. И повторюсь – работать по совести.

Над интервью работали: Анна Яковлева, Анастасия Клубкова, Юлия Агаркова, Екатерина Ковалевская, Арина Нурутдинова, Мария Кучеренко, Валерия Кука

Вставить формулу как
Блок
Строка
Дополнительные настройки
Цвет формулы
Цвет текста
#333333
Используйте LaTeX для набора формулы
Предпросмотр
\({}\)
Формула не набрана
Вставить
%d такие блоггеры, как: